Сергей Борисович Переслегин

Для революционных эпох характерно взрывное стихийное перемешивание социосистемы, разрушение как имущественных, так и информационных устойчивых классов. Социосистема в такие эпохи не имеет оформленных Представлений: как правило, возникают химерические структуры, «размазанные во времени», включающие в себя элементы как абсолютного прошлого, так и абсолютного будущего.

Разумеется, в каждый момент времени вы можете выделить такие классы, поскольку социосистема продолжает функционировать и, следовательно, осуществлять атрибутивные формы своей деятельности. Однако, эти «классы» нестабильны: конфигурации сменяют друга за считанные дни, иногда за единицы часов.

Партийная жизнь в революционные периоды носит сложный характер и, обычно, не может быть описана как борьба двух основных позиций. (Противоречие между такими позициями может выделено в некоторый фиксированный момент времени, но конфигурация оказывается неустойчивой).

Для революционных эпох закон ожесточения политической борьбы действует особенно быстро. Попытки избежать гражданской войны (во времена Французской Революции такую войну провоцировала позиция Эбера) или «втягивания» страны во внешнюю войну (позиция Жиронды) приводят лишь к Террору и непрерывным судебным политическим убийствам. Любой из вариантов – гражданская война, внешняя война, террор – с неизбежностью порождает ту или иную форму бонапартизма с последующим созданием Империи. 

В последующей перспективе неизбежен период военной экспансии, катастрофа и реставрация. Различие между состояниями социосистемы до революции и после реставрации определяется господствующей в обществе идентичностью и носит название парадигмального сдвига.

Эпоха гражданских революций интересна для нас тем, что именно тогда возникают политические партии, рефлектирующие себя.

Эти партии осознают себя, как субъект политики и политическую силу, занимают четкую и устойчивую политическую позицию, их отношение к тем или иным политическим или экономическим событиям может быть предсказано заранее. Еще более существенно, что эти партии воспринимают взгляды, альтернативные их собственным, имеющими право на существование, а политические силы, такие взгляды выражающие, понимаются как противники или даже соперники, но не как враги, подлежащие уничтожению.

Классические партии сознают свою «частичность» («партитурность») и неполноту своих взглядов. Тем самым, они не стремятся к монополии на власть, предпочитая ту или иную форму раздела власти с оппозицией.

Великая Французская Буржуазная Революция раз и навсегда выстроила политический базис: практическая любая классическая партия индустриальной эпохи может быть представлена в виде линейной комбинации партий французской революции. Практически любой политический лидер XIX столетия может быть соотнесен с лидерами Конвента. 

«Французский революционный базис» построен по имущественному признаку, что будет характерно для всех политических партий столетия, и имеет следующий вид:

«Бешенные» (группа Эбера и Ру) – крайние республиканцы, сторонники имущественного уравнения. Насколько можно оценить взгляды Марата, он примыкал к этой же партии;

Гора - монтаньяры, якобинцы, сторонники М.Робеспьера – «твердые» республиканцы-«государственники», ограниченно признающие право частной собственности;

Группа Дантона – более мягкая, умеренная, версия якобинцев, отвергающая крайности революции;

Жиронда – центр, позиция либеральной интеллигенции и средней буржуазии, «умеренные империалисты», полагающие, что экспорт революции способен увеличить экспорт товаров;

«Умеренные» – «мягкие республиканцы», сторонники договоренности с королевской властью и конституционной монархии;

«Аристократы» - слабо представленная в Конвенте (чуть лучше – в Учредительном и Законодательном собраниях) группировка земельных собственников, так или иначе стремящихся к реставрации ограниченной монархии и, по крайней мере, возврату части феодальных прав.

«Болото» - различные депутаты, принадлежащие, как правило, к крупной спекулятивной буржуазии, не имеющие своего мнения по политическим вопросам. Эта группа по мере развития Революции породила термидор и режим Директории.

Практически не были представлены в Конвенте и Собраниях открытые роялисты и крестьяне-собственники, получившие землю в ходе революции (последние стали политической основой Первой Империи), а также анархисты и коммунисты.

В течение столетия выделяются следующие тренды политической жизни:
• Расширение избирательного права на все новые и новые категории лиц, ранее относившихся к «негражданам»;
• Расширение политического спектра за счет представления в Парламенте крайне правых и крайне левых сил;
• Рост фракционной борьбы внутри партий;
• Создание транснациональных партий и партийных союзов.

Расширение избирательного права и переход в конце XIX - начале XX века ко всеобщему равному голосованию ставят вопрос, является пассивное участие в избирательной процедуре управленческим актом? При положительном ответе мы признаем, что общество в целом занимает позицию Пользователя и должно быть отождествлено с управляющим модулем, в то время как управляемый модуль «истончается» до детей, сумасшедших и прочих лиц, по разным причинам лишенных избирательных прав. Поскольку подавляющее большинство избирателей не способны не только занять политическую позицию, но и уяснить содержание какой-либо политической позиции, предположение о коллективном пользователе выглядит, по крайней мере, преждевременным. Проще принять, что расширение избирательного права коррелирует с сужением прав отдельного избирателя, иначе говоря, что политические реформы XIX столетия лишь сместили определенные акценты в модуле управления, практически не изменив этот модуль, как целое.

Расширение избирательного права и некоторая общая либерализация жизни привела к появлению в Парламентах лиц, которые в предшествующие эпохи были лишены всякого открытого политического влияния – вплоть до гомосексуалистов и проституток. Можно предположить, что этот процесс коррелирует с уменьшением реальной роли Парламентов в процедуре управления. Заметим, что, тем не менее, остаются политические группы, иногда, связанные с влиятельными контрэлитами, лишенные доступа даже к формальной власти. Так, либеральное и демократическое общество ЕС потребовало пересмотра результатов выборов в Австрии, а лидер голландских ультраправых был неожиданно убит, по заключению полиции «на бытовой почве». 

Первые два тренда привели к значительному сдвигу влево политической жизни в XX столетии. В Великобритании колебательная система «консерваторы» - «либералы» сменилась точно такой же системой «консерваторы» - «лейбористы». Формально, напряженность противоречия между партией увеличилась (за счет деградации либеральной партии, находящейся в политическом пространстве «между» лейбористами и консерваторами). В действительности, лейбористы уже с 1930-х годов представляют средний имущественный класс, то есть, как и либералы, должны быть отнесены на стандартной политической шкале к «центру», а не к левому флангу.

Рост фракционной борьбы внутри партий представляет интерес, поскольку может рассматриваться как один из механизмов преодоления «теоремы о политической борьбе». В сущности, с помощью технологии «хлыстов борьба переносится из межпартийного пространства, где она оказывает влияние на социосистему в целом, в партийное пространство, где она касается лишь самой партии. Со временем фракционная борьба нарастает; этот процесс идет особенно быстро в правящих партиях (есть, что делить и за что драться) и в умирающих партиях (здесь фракционная борьба работает, как механизм деструкции). В обоих случаях борьба приводит к внутрипартийной войне, кризису и, обычно, заканчивается распадом партии. Таким образом, структурный уровень кризиса, неизбежного по теореме о политической борьбе, снижается, но, равным образом, снижается и конструктивность партийной деятельности. Парламент превращается в бесконечную «говорильню», годами обсуждающую одни и те же вопросы (зачастую, процедурные). В этих условиях реальная власть «отрывается» от парламента, что часто происходит в форме государственного переворота на фоне кризиса управления (кризис IV Республики во Франции).

Чрезвычайно интересен и важен тренд на создание транснациональных партий («зеленые» в Западной Европе в 1970 – 1980-е гг.) и международных партийных союзов (три последовательных Интернационала). Речь шла, по существу, о создании нового Представления социосистемы, альтернативного логике национального государства. К сожалению, все транснациональные партийные структуры относились к информационному или социальному пространству: материальное пространство, деятельность, хозяйство, - были в этих структурах практически не представлены (хотя формально, Интернационалы функционировали от имени трудящегося населения, а их идеологическая оболочка – марксизм – включала положение о примате экономического начала). Удивительно, что до сих пор не реализовано самое естественное решение: слияние транснациональных политических структур с соответствующими корпоративными структурами.

При этом можно добиться системного равновесия экономического модуля, заданного ТНК, социальной организации, представленной в виде партий, и духовной составляющей, построенной как единая партийная трансценденция (она же – миссия ТНК). Полученная политическая конфигурация обеспечивает все атрибутивные для социосистемы процессы и, следовательно, может рассматриваться, как «хозяйственная ячейка»: самосогласованный, самодостаточный, самоуправляемый механизм, воспроизводящий социальные отношения. Подобные «партийно-хозяйственные кластеры» в определенных условиях могли бы стать (или могут стать?) структурообразующими, заложив основы миропорядка, построенного не на национальных государствах – National States, но на корпоративных общинах – Market Community.

Апрель 2005 г.

Сайт автора www.igstab.ru.

Опубликовано на www.igra-v-biser.ru.

При перепечатке и ссылках предварительно запрашивайте разрешение.